События

Пилотный скрининг рака легкого методом низкодозной компьютерной томографии (НДКТ) будет масштабирован на все поликлиники Москвы. Об этом сообщил главный внештатный специалист по лучевой и инструментальной диагностике ДЗМ Москвы, директор ГБУЗ «Научно-практический клинический центр диагностики и телемедицинских технологий» Сергей Морозов на конференции «Лучевая диагностика Москвы: отчет о работе в 2018 г. и планы на 2019 г.» 16 апреля.

По его словам, пилотный проект по скринингу рака легкого в 10 городских поликлиниках, проводившийся с марта 2017-го по февраль 2019 г., показал эффективность метода. За это время сделано свыше 11,5 тыс. НДКТ, направлено к онкологу 376 человек, верифицированных случаев – 308.

«Проект успешно развивается. Чтобы масштабировать его, проводится методическая работа, в том числе хронометраж. Методика очень привлекательная, и самое главное, что специалисты чувствуют удовлетворение от того, что находят опухоли на ранних стадиях, когда есть возможность помочь пациенту. Поэтому есть план расширения проекта на город. Это обсуждается с мэрией и Департаментом здравоохранения», – рассказал специалист.

Согласно приведенной на конференции информации, развертывание городской программы «Московский скрининг рака легкого» займет 2 месяца, необходимое количество КТ – 44 единицы (из них 10 уже есть), штатная численность врачей-рентгенологов и рентгенолаборантов – 180. При полном развертывании появится возможность делать свыше 60 тыс. НДКТ в год, выявлять 1100 случаев рака легкого, из них свыше 400 на ранних стадиях.

Специалисты надеются на масштабирование и еще одного пилотного проекта – скрининга рака молочной железы. За первый год его реализации (с марта 2018-го по март 2019 г.) проведено 38 209 маммографий в группе риска, 3178 пациенток отправлены на дообследование (пришли на него 1941), выявлено 184 случая рака молочной железы. Средний показатель заболевания в Москве – 4,8 случая на 1000 бессимптомных женщин, 81% выявляется на ранних стадиях. Потребность в маммографическом исследовании в Москве составляет 1,1 млн ежегодно.

Согласно опубликованному проекту ведомственного регламента, пациент или его законный представитель должен передать в медорганизацию запрос о предоставлении медицинских документов – либо на бумажном носителе, либо в форме электронного документа с подписью пациента, законного представителя или одного из родителей, в случае если запрос касается данных несовершеннолетнего пациента.

В заявлении, которое составляется в свободной форме, должны быть указаны фамилия, имя и отчество пациента, реквизиты документа, удостоверяющего личность, адрес места жительства, контакты – почтовый адрес, электронная почта и телефон, а также наименование медицинских документов, выписки из которых или копии которых нужны, или период, за который необходимы сведения о состоянии здоровья. Под документом должны стоять дата и подпись.

Выписку или копию можно будет получить при личном обращении, по почте или в форме электронного документа из медицинской карты пациента в амбулатории или стационаре, истории развития ребенка или новорожденного, карты беременной и родительницы, истории родов, стоматологической медкарты. Помимо этого, можно будет получить копию протокола патолого-анатомического вскрытия, в том числе новорожденного или мертворожденного. При этом можно дополнительно запросить результаты исследований – в аналоговой или цифровой форме.

Документ будет заверяться подписью врача и печатью организации, срок получения – 30 календарных дней с момента регистрации обращения.

Как указано в пояснительной записке, проект разработан в соответствии с ч. 5 ст. 22 №323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан», предусматривающего право получения отражающих состояние здоровья пациента медицинских документов. В сентябре 2012 года Минздрав издал приказ №207н «Об утверждении оснований, порядка и сроков предоставления пациенту либо его законному представителю медицинских документов (их копий) и выписок из них», однако в декабре того же года регламент был возвращен из Министерства юстиции без государственной регистрации. В связи с этим Минздрав в январе 2013 года издал приказ №12, отменивший действие приказа №207н, а сам порядок выдачи копий с тех пор остался неурегулированным.

При этом ведомство рассматривало возможность сделать повторную выдачу копий в течение одного месяца платной.

На базе психиатрической клинической больницы № 1 им. Н.А. Алексеева Департамента здравоохранения Москвы открылась первая в Москве Клиника расстройств пищевого поведения. Для горожан высококвалифицированная медицинская помощь здесь бесплатна.

Клиника включает стационар, в том числе дневной, отделение реанимации и интенсивной терапии, амбулаторный кабинет и патопсихологическую лабораторию. Она создана для лечения взрослых пациентов с расстройствами пищевого поведения разной степени выраженности, таких как нервная анорексия и булимия.

«Для лечения расстройства пищевого поведения необходима комплексная терапия, которая сочетает как лекарственную, так и психосоциальную поддержку. С пациентами работают не только врачи-психиатры и медицинские психологи, но также и эндокринолог, диетолог, гастроэнтеролог и невролог, что обеспечивает комплексный подход в лечении расстройств приема пищи. Также мы активно привлекаем семью пациента на всех лечебных и реабилитационных этапах», – сообщил главный психиатр Департамента здравоохранения Москвы, главный врач психиатрической больницы № 1 им. Н.А. Алексеева Георгий Костюк.

Отделение Федерального бюро медико-социальной экспертизы откроется летом в НМИЦ детской гематологии, онкологии и иммунологии им. Дмитрия Рогачева с последующим распространением такой практики на всю страну. Об этом сообщил руководитель центра, главный внештатный детский специалист-гематолог Минздрава России, академик РАН Александр Румянцев.

«Медико-социальная экспертиза устанавливает инвалидность. Как только ребенок получил инвалидность, он сразу получает ряд социальных льгот», – пояснил он, посетовав, что зачастую, получив диагноз и став по факту инвалидом, онкобольной ребенок не может пройти экспертизу и получить соответствующий документ.

«Мы проделали большую работу в течение двух лет, получив поддержку на всех этажах власти в том, что этот вопрос должен быть решен просто – в лечебных учреждениях, подобных нашему, и во всех учреждениях РФ, где находятся наши дети, должна быть такая служба. И как только диагноз установлен, этому ребенку должна быть установлена инвалидность. Более того, он должен получить консультацию социального работника и юриста: какие права имеет, на какое  жилье, дополнительные услуги. Потому что люди не знают своих возможностей и прав, а я как врач не могу этим заниматься, это не мое амплуа. Эта ситуация выходит за рамки нашей работы. Социальные психологи, педагоги, юристы получают зарплату в нашем лечебном учреждении за счет лечебных услуг. Это неправильно», – поделился мнением Александр Румянцев.

Он выразил уверенность в том, что до лета такая служба будет организована в Центре им. Дмитрия Рогачева: «И как только мы ее организуем, должны будем отработать стандартные операционные процедуры. У нас есть свои наработки, но они должны стать достоянием РФ».

Российские эксперты обсудили комплекс поправок в законопроект о паллиативной помощи. Документ был принят Госдумой в первом чтении и сейчас проходит доработку. Среди поправок, предложенных экспертами – отказ от использования в законодательстве понятия «поддержание функций организма», на уточнении этого пункта настаивает главный внештатный специалист Минздрава по паллиативной помощи Диана Невзорова.

«Мы против того, чтобы использовалась формулировка «поддержание функций организма». Это может помешать нам действительно повышать качество жизни пациентов. Мы говорим о качестве жизни и качестве смерти. Зачастую мы не говорим о том, чтобы не помогать человеку до конца. До конца лечить и до конца помогать нужно, но в момент, когда наступает смерть, дать спокойно пациенту уйти, качественно», – сказала она во время общественного обсуждения законопроекта в ЦИК Партии «Единая Россия» 18 января.

Как считает главный специалист по анестезиологии и реаниматологии Департамента здравоохранения Москвы Денис Проценко, внесение данной фразы в законопроект создаст правовую базу для того, чтобы родственники могли настаивать на продолжении лечения пациентов в условиях стационара даже в тех случаях, когда больному это уже не поможет, создаст условия для проведения реанимационных мероприятий при отсутствии показаний для этого.

«Очень важно сейчас на втором чтении каждое из этих изменений проговорить и четко определить само определение паллиативной медицинской помощи, чтобы не было двояких трактовок. В этот законопроект также вносятся изменения, касающиеся права на обезболивание любыми доступными методами и средствами. Сейчас НКО и эксперты говорят о том, что, возможно, этот пункт нужно откорректировать, чтобы более четко определить наши права», – рассказала Диана Невзорова.

Комментируя данный пункт, член комитета Госдумы по охране здоровья Юрий Кобзев пояснил, что порядок организации оказания паллиативной медицинской помощи будет прописан отдельным совместным приказом Минтруда и Минздрава. «Комитет считает, что проект данного приказа необходимо представить на рассмотрение Госдумы, потому что именно этот приказ будет прописывать порядок, как он будет применяться в нормативном регулировании на местах и без него, мы опасаемся, законопроект может носить декларативный характер», – подчеркнул он. Депутат также отметил, что ко второму чтению дополнительными поправками необходимо уточнить порядок получения информированного добровольного согласия пациентов на паллиативную помощь в письменной форме, потому что не лишенные дееспособности больные часто не могут дать согласие именно письменно.

Основатель и президент благотворительного фонда помощи хосписам «Вера» Анна Федермессер считает важным, чтобы с учетом всех правок в законопроект паллиативная помощь начала включать в себя не только медицинскую, но и социальную составляющую. В том случае, если закон устанавливает право пациента на получение паллиативной помощи на дому, нужно обеспечить правовой компонент, чтобы врач мог привозить с собой нужные препараты, бланки, рецепты, чтобы медицинская организации могла обеспечить пациента на дому техническими средствами реабилитации, оборудованием. «Одна из задач – обеспечить полноту оказания паллиативной помощи на дому, чтобы пациенты получали не только приезд врача и его устную консультацию. Потому что сейчас, когда идет речь о паллиативной помощи, мы, к сожалению, в большинстве регионов страны видим, что это только визит врача. Он смотрит пациента, понимает, что относительно бессилен и рекомендует госпитализацию. Это напрасно потраченные силы, время, деньги. И главное, что это оставляет у пациента и его родственников дикое чувство беспомощности: а зачем ты тогда приезжал», – рассказала эксперт.

Михаил Давыдов – лауреат Государственной премии РФ в области науки и техники, академик РАН, профессор, заведующий кафедрой онкологии Первого Московского государственного медицинского университета им. И. М. Сеченова, член Европейского и Американского общества хирургов, Международного общества хирургов.

Когда закончил операцию – разогнуться трудно

– Сколько длилась самая долгая операция, которую вы проводили?

– Пятнадцать часов. Я был старшим научным сотрудником в Онкоцентре, вместе с моим учителем Анатолием Ивановичем Пироговым мы оперировали молодого человека с врожденной опухолью пищевода. Пятнадцать часов мы не могли выбраться из него. На каком-то этапе я попросил зажим Микулича, и моя рука осталась без зажима. Поворачиваю голову – а сестра спит стоя, как конь. Смотрю, а на улице ночь. Начали мы в девять утра.

– А что такое стоять в течение 8-10-12 часов?

– Когда стоишь, не чувствуешь. Но когда ты закончил операцию, разогнуться трудно. В молодые годы это было проще. Сейчас, конечно, потяжелее. К счастью, я довольно быстро оперирую: то, что делается шесть часов, я делаю за полтора-два.

– Физическую форму как-то поддерживаете?

– Конечно, поддерживаю. Именно хирургией.

– А бывает, что что-то идет не так, как должно?

– Бывает, что операция идет не так, как ты хотел бы, чтобы она шла. В силу ряда обстоятельств: технических условий, плохих условий оперирования, сложных анатомических взаимоотношений.

В хирургии бывает все. Еще в Онкоцентре мы оперировали начальника милиции Сахалина – молодой генерал, громадная опухоль грудины была, которая давила на передние отделы сердца. Сердце уехало у него под мышку. Я довольно быстро убрал эту опухоль вместе с фрагментом грудины, освободил сердце. И как только освободили, сердце остановилось тут же – синдром декомпрессии.

Я час это сердце массировал – никакого ответа на терапию. Так и погиб больной, хотя опухоль была удалена очень быстро, несколько минут руками. Вот такой феномен декомпрессии. Он часто наблюдается в хирургии грудной клетки. Непредсказуемая вещь, но прогнозируемая, надо к этому быть готовыми.

– «Непредсказуемая, но прогнозируемая» – очень интересная формулировка. А что, на ваш взгляд, отличает хорошего хирурга от посредственного и от плохого?

– Я всегда говорю: хирург – это оперирующий терапевт. Он должен быть очень грамотным человеком, который помимо знания терапии еще владеет оперативным мастерством и способен убрать пораженный орган, не повредив непораженную часть органа. Как правило, это человек, хорошо знающий многие отрасли рядом с хирургией – это и терапия, и неврология, в животе нужно знать акушерство и гинекологию, урологию и т.д.

В принципе, хирург-онколог – это общий хирург с большим диапазоном знаний и умений. Я всегда говорю, что общий хирург – это недоучившийся онколог.

Он занимается грыжами, аппендицитами, язвами и прочим подобным, но он не видел большой хирургии. Самая большая хирургия – это онкохирургия, где уносится 7-8 органов, большое количество окружающей органы клетчатки, нервные сплетения, сосуды. Я сейчас оперирую в этой клинике и вижу, что молодежь никогда таких операций не видела, для них это просто что-то невероятно новое – объемы другие, технология другая. Это тоже для них школа, безусловно.

– Когда вы впервые в России или впервые в мире проводили какую-то операцию, вы в этот момент понимали, что делаете то, что до вас сотни других хирургов не смогли сделать?

– Знаете, это не какая-то большая наука на самом деле, это просто конкретное решение сложной клинической задачи. В годы моей профессиональной молодости, когда я был аспирантом и даже доктором наук, профессором, эти операции не выполнялись вообще. Больные гибли.

Но онкохирургия не стоит на месте, развивается, накапливается опыт и приходит понимание, что поскольку нет терапевтической альтернативы для этих пациентов, то попытка удаления всех проявлений болезни оперативно дает шансы на выздоровление.

При опухолевом тромбозе нижней полой вены, когда опухоль растет по току крови, заполняет собой полую вену, блокирует печеночные вены, проникает в камеры сердца, больной погибает не от опухоли, а от декомпенсации гемодинамики – сердце не может сокращаться. Для решения этой проблемы была разработана операция через живот без остановки кровообращения.

Делать такие операции в Онкоцентре я впервые начал вместе с заведующим отделением урологии профессором Матвеевым – он и сейчас там благополучно работает, один из лучших специалистов в нашей стране. Это по-настоящему прорывная технология, и самый крупный в мире опыт на сегодня накоплен у нас. Отдаленные результаты не уступают результатам радикальных операций при раке почки. Это хорошая технология, которая сегодня в Онкоцентре поставлена на поток.

Трансплантация трахеи не принесла больших успехов, потому что не удалось создать протез, который бы удовлетворял нас полностью по функциональным и биологическим качествам. Биологический протез трахеи, который мы создали и вшили вместе с двумя бронхами молодой женщине, через четыре месяца рассосался.

По-видимому, мы допустили терапевтическую ошибку: надо было проводить супрессивную терапию, чтобы не дать ему возможности рассосаться. Мы рассчитывали, что протез был деиммунизирован, а оказалось, что это не так, и организм начал лизировать его. Протез стал мягким, перестал держать каркас, воздух стал плохо проходить. Поставили стент, но все равно в итоге женщина через пять месяцев погибла. Эта проблема не решена до сих пор никем.

Мы могли бы играючи решать все проблемы онкологии

– Скажите, пожалуйста, правильно ли это, так ли должно быть, что у нас несколько крупных центров – Москва, Петербург, а в регионах один онкокабинет, один онкодиспансер? Что делать с этой ситуацией?

– Законодательная конструкция нашего государства такова, что сегодня за уровень здравоохранения отвечают регионы. Губернатор определяет кадровую политику, финансирование той или иной отрасли, поэтому мы получили в результате разновеликие показатели эффективности здравоохранения в разных регионах. В одних оно более успешно, в других – менее, в-третьих – вообще никакое.

Если бы боеспособность воинских частей Министерства обороны была повешена на регионы, мне трудно представить, какая бы была у нас армия. Не надо прятать голову в песок, надо говорить правду – Министерство здравоохранения должно было быть построено по той же конструкции, что Министерство обороны, и находиться в прямом подчинении президенту.

Министерство здравоохранения должно отвечать за всю специализированную помощь в стране. Последняя точка приложения – республиканские, областные, краевые больницы. Все, что ниже этого уровня, то есть первичная медицинская помощь с последующей эвакуацией до уровня специализированной помощи – это ответственность муниципальная, губернаторская. Тогда понятно, кто чем занимается и за что отвечает.

Кроме того, с моей точки зрения, у нас абсолютно порочная модель финансирования здравоохранения. Страховая медицина загнала ее в тупик, она не покрывает тарифы, нет бюджета учреждения. У них только ВМП высокотехнологичное и ОМС. Что-то планировать сложно, потому что тарифами оплачиваются и налоги, и зарплата врачам, и лекарства.

Никто не может внятно объяснить, почему отказались от ясной, понятной сметной модели. Один из аргументов – что не хватало денег. Пусть будет меньше денег, но мы будем знать, на что они даны, как мы должны планировать свою работу, имея определенный объем денег для решения тех или иных задач, что было всегда при советской модели здравоохранения. Она тоже была не богатая, но она была ясная и понятная.

– Сейчас, насколько я понимаю, в регионах просто беда. Врач, оторванный от науки, толком ничего не может сделать.

– Успех или неудача того или иного учреждения или его руководителя, с моей точки зрения, связан с объемом финансирования этого учреждения. Если есть профессиональный коллектив и толковый руководитель, никаких проблем не существует.

Сегодня мы могли бы решать все проблемы онкологии играючи, усилив наши мероприятия по ранней диагностике. Нужно сегодня бросить все силы на раннюю диагностику этого заболевания. Вместо этого мы в России имеем полмиллиона заболевших и триста тысяч погибших ежегодно.

Из них около ста тысяч погибает в течение первого года с момента выявления заболевания, то есть у них уже запущенная 4-я стадия. Вот такие результаты мы носим уже много лет, и никакие движения в этом плане не делаются.

Службы, которая бы мониторила эту ситуацию, нет. Есть онкологические учреждения, которые по возможности решают те или иные проблемы. В советское время в Минздраве был Департамент онкологической помощи, который мониторил ситуацию, курировал, проводил профилактику. Сейчас этого нет.

– Кстати, хотела спросить: онкологических заболеваний сейчас стало больше или просто больше людей стало до них доживать?

– Действительно, это болезнь пожилого возраста. Есть такое выражение – не каждый доживает до своего рака. Один, к сожалению, доживает в 30 лет, а другой – в 90. Но все-таки основная масса заболевших – это лица где-то от 60 до 75 лет.

– А вы сами проходите обследование?

– Нет, никогда не проходил. Я фаталист.

– То есть призываете к тому, чтобы все регулярно проходили обследование, а сами…

– Многих это волнует, меня – нет. Мне 70 лет, что мне бояться-то? Уже пожил, хватит.

Не менее эффективно, чем на Западе

– Наша онкология догоняет западную, вровень идет или в чем-то перегоняет? Как вы оцениваете ситуацию?

– Это очень сложный вопрос, потому что, с одной стороны, мы по определению не можем быть передовыми: у нас современной фармацевтической промышленности нет, медицинской промышленности нет, приборостроения нет. Вся линейка аппаратов лучевой терапии импортная.

Технологический уровень определен нашим технологическим отставанием. Мы владеем этими технологиями, но мы не можем быть передовыми при этом. То же самое с лекарственным обеспечением – все новые препараты у нас до сих пор импортного производства. Мы пытаемся сейчас что-то копировать, но много контрафактной продукции.

Где мы лидируем – это в онкохирургии, и то лидирует в основном Онкоцентр. Я двадцать лет развивал ее, учил других. Клиническая школа Онкоцентра самая передовая, безусловно, никто не может с ней сравниться.

– Это миф, что онкологическое заболевание можно хорошо вылечить только на Западе?

– Миф, конечно. Сегодня в России практически все виды рака могут вылечить не менее эффективно, чем на Западе. Вопрос в своевременном начале и правильном лечении с помощью тех препаратов и технологий, которые есть на сегодняшний день.

К сожалению, мы имеем довольно большое количество запущенных случаев. По статистике, выздоровление от рака молочной железы в США почти 100% благодаря своевременной диагностике и правильному лечению эффективными передовыми препаратами. В России 65-70% – на треть меньше. И то лукавят, по-моему.

– Насколько я понимаю, в области детской онкологии на Западе уже решаются очень многие вопросы, которые для нас пока сложны?

– Нет, вопросы детской онкологии и здесь хорошо решаются. В частности, Институт детской онкологии Онкоцентра – один из передовых институтов, где очень хорошо поставлена хирургия, я там много раз сам оперировал сложнейших детишек. Там решаются такие хирургические проблемы, которые не решаются больше нигде.

Вообще детская онкология – это не есть большая проблема. Это может странно звучать, но детские опухоли хорошо лечатся, примерно 80% детей полностью выздоравливают, в отличие от взрослых.

При правильно поставленном лечении с ними должно быть все в порядке. Я удивляюсь, когда по телевизору слышу: «Помогите Маше, ей нужно 4 миллиона». Бред полный. Пожалуйста, обратитесь в рамках поддержки фондов, и ребенку те же самые виды лечения окажут, что и за рубежом, только бесплатно.

– Как вы оцениваете ситуацию с квотами, что у нас вообще происходит?

– Как только эта система появилась, я сказал, что это просто возврат крепостного права. Квоты – это некий финансовый сертификат на оплату вашего лечения, причем не полностью покрывающий потребность. Мало кто понимает вообще, как эти квоты используются.

Я считаю, что на лечение надо тратить столько, сколько нужно тратить. Вот я был недавно в Израиле в центре им. Ицхака Рабина, и спрашиваю директора: «Кто оплачивает лечение пациентов?» – «Правительство». Там дается столько денег, сколько нужно на лечение человеку. Тем более онкологический больной лечится не один раз, он может в течение всей жизни лечиться.

Квоты – это порочная модель финансирования, я об этом говорил уже много раз. Я считаю, что самое ясное, понятное и планируемое – сметное финансирование. Когда мы знаем количество коек, мощность коек, задачи койки, количество персонала, то понятно, сколько нужно денег.

Кроме того, квоты – это дополнительный вариант препятствия своевременному оказанию медицинской помощи. Человек должен получить квоту, значит, он должен ее выбивать, ему могут и не дать этой квоты, и тогда он может лечиться по своей страховке. Внесена некая путаница, которая приводит многие учреждения к финансовым нарушениям – иногда просто в силу разных систем учета и сбоев техники.

Проблема здравоохранения сегодня заключается в нехватке денег и порочной модели финансирования.

– Вы застали время, когда все, кто мог уехать, уехали в более хорошие условия, на большие зарплаты за рубеж. Огромный отток был именно биологов, микробиологов. Вы сами не хотели уехать?

– Главный поток уезжающих был из фундаментальной медицины, экспериментаторы в основном уезжали из Института канцерогенеза. Там очень талантливая молодежь была – выпускники биофака МГУ, которые зарабатывали копейки. Их отслеживали по их работам, делали им приглашения, давали лабораторию, давали гранты, и они ехали туда не за колбасой, а для того, чтобы реализовать себя. Многие там до сих пор работают. В клинической медицине значительно меньше людей уезжало.

Мой ученик Алишер Акабаров, талантливый парень, тоже уехал с родителями в США. Сейчас он главный хирург крупного госпиталя, успешный человек, который реализовал себя, потому что приехал туда из великолепной школы.

Мне предлагали уехать много раз, но я всегда отказывал. У меня даже был конфликт на эту тему. Когда мне один знаменитый профессор, я не буду называть его фамилию, сказал: «Михаил, почему ты не переезжаешь работать в Америку? Тебя заберут с руками и ногами», – я ответил: «Ты знаешь, я никогда не буду работать ни в Америке, ни в Европе. Я буду работать только на территории того государства, где родился и где состоялся как профессионал».

Сейчас приглашают на работу многие республики бывшего Советского Союза. Недавно из Узбекистана получил приглашение поехать туда работать.

Не хочу оказывать услуги, хочу помогать человеку

– Вы всю жизнь работаете на грани между жизнью и смертью. Как вообще вы понимаете, что такое жизнь и что такое смерть?

– Не могу сказать, что я на грани жизни и смерти. Я каждый раз общаюсь с пациентом перед операцией и отдаю себе отчет, что я разговариваю с живым человеком, и он должен после операции остаться живым, я несу за него ответственность. Хирург не должен ошибаться, он не имеет на это права. У меня были ошибки, как и у всякого специалиста такого направления, но, к счастью, очень редко.

Жизнь – это самый главный, важный ресурс человека, за нее нужно бороться любыми способами. Я как профессионал этим всю жизнь занимаюсь – борюсь за жизнь человека даже в безвыходной ситуации.

Я мог бы привести много примеров, но не хочу называть имена ныне здравствующих людей, которые занимают большие позиции и в политике, и в шоу-бизнесе – за их жизнь бились в тех ситуациях, когда биться уже было невозможно. Сегодня они живы и здоровы, а для врача это означает большое удовлетворение от результатов своего труда.

Сейчас, к сожалению, врач не «спасает человека», а «оказывает услуги». Если бы я выбирал профессию сегодня, то я не пошел бы в медицину, потому что я не хочу оказывать услуги, я хочу помогать человеку.

Пропала романтика, которая позволяла при минимальной зарплате 25 раз в месяц дежурить по ночам, бороться за жизнь человека. Сейчас все очень прагматично. Мне в молодости было неинтересно, в чем я буду ходить, на чем я буду ездить – мне была интересна сама профессия и весь процесс оказания помощи.

Сегодня молодежь немножко другая, она настроена более прагматично: хочет хорошо жить, ездить на хороших машинах, хорошо одеваться, а для этого нужны соответствующие деньги.

– Если у сотрудника государственной клиники очень дорогая машина, о чем это говорит? Настороженно к этому надо относиться?

– Ни о чем это не говорит. Дорогая машина – значит, заслуженный и высокооплачиваемый человек, который, наверное, работает, помимо государственного, еще в каком-то другом учреждении. Он консультирует в свободное время, зарабатывает деньги, он создает своей семье условия для нормальной жизни. А с какой стати он должен нищенствовать, если он сутками находится на работе?

– Михаил Иванович, скажите, не обесценивает ли смерть жизнь человека, если мы все – люди конечные? В чем смысл жизни, если она все равно заканчивается?

– Смысл жизни в том, чтобы максимально ее продлить. Мне задавали вопрос, как я отношусь к эвтаназии, когда человек просит сократить ему жизнь. Я сказал: «Это не медицинская проблема. Медицинская проблема – продлить жизнь человеку, а не сократить ее. Это социальная проблема, там другие институты должны работать».

Нужно обеспечить человеку такое качество жизни, чтобы он хотел жить. Вот недавно показывали американца, который всю жизнь прожил с тяжелым неврологическим синдромом, но при этом он жил. Ему были созданы условия, при которых он вел тот образ жизни, который его вполне устраивал. Качество жизни – вот что важно.

– Как вы думаете, есть ли что-то после смерти?

– Нет. Я человек неверующий, не верю в эту сказочку. Я всю жизнь занимался наукой и всю жизнь своими руками переделывал то, что создал Господь Бог. После жизни ничего нет, кроме тлена, поэтому мы боимся смерти. Мы плачем, когда теряем родственников, мы понимаем, что никогда больше не увидим их.

– То есть вам кажется, что человек сводится к объему каких-то психофизических реакций? Наступает смерть – и заканчивается вообще все?

– Заканчивается абсолютно все. За долгую историю человечества этой встречи никто пока не зарегистрировал. Человек превращается в молекулы.

– Зачем тогда жить, если потом ты станешь лишь молекулами?

– Жизнь нужна для того, чтобы выполнить определенный объем работы и создать себе подобных. Вы должны обеспечить им условия, при которых они будут жить лучше, чем вы.

– Чтобы они потом тоже превратились в молекулы?

– В итоге да. Это закон жизни: все то, что делают, должно умереть. Иначе было бы перенаселение чудовищное. Все продумано. В геноме человека в хромосомах есть такие концевые отрезки, называются теломеры, и вот с возрастом они сокращаются. Как только они сократились окончательно, вы прекратили свое существование. Идет определенный износ.

Человек запрограммирован жить примерно двести лет, это мощность генома.

Но все факторы, которые на него влияют – социальные, экологические, технологические, – сокращают возможность реализации генома до ста лет. Одни покидают этот мир из-за болезней в 30-40 лет, другие доживают до логического завершения всех биологических процессов, но конец у всех одинаковый.

– Вы сказали, что всю жизнь на операциях исправляли созданное Богом. В операционной Бог присутствует?

– Да, во мне самом, конечно. Это проявляется в уверенности в себе и возможности сделать то, что ты запланировал, чтобы спасти человека. Я много оперировал священнослужителей. Я говорю: «Что ты ко мне пришел, молись Богу, пусть Он тебя спасает». – «Он это не может».

– Святитель Лука (Войно-Ясенецкий) был епископом и при этом одним из самых передовых наших хирургов в области гнойной хирургии.

– Да. Как-то он был на приеме у Сталина. Сталин был человеком с чувством юмора. Говорит: «Вы много раз вскрывали человеку грудную клетку, а видели ли вы там душу?» Он отвечает: «Иосиф Виссарионович, я много раз вскрывал человеку череп, но не видел там мыслей».

На самом деле все очень просто и ясно. Нужно уровень профессионализма поднять на такую высоту, когда качество жизни человека после любого оперативного вмешательства не будет ущербным. Сегодня в онкохирургии главная задача – это не только создать условия для выздоровления, но и кардинально изменить качество жизни.

Если у человека рак пищевода, можно сделать операцию, после которой он останется калекой, то есть вывести ему стому на шею и гастростому, убрать пищевод. А можно создать новый орган, включить его, и вы, сидя с этим человеком за одним столом, даже не поймете, что у него искусственный пищевод: он будет есть котлеты и пить водку. Вот что такое качество жизни, вот что такое высокие технологии, которые относительно недавно стали внедряться.

Задача врача – биться за жизнь, а не думать о репутации

– Вы следили за делом Елены Мисюриной? Что о нем думаете?

– Не следил, но, по-моему, это большое безобразие. За врачебные ошибки нельзя наказывать. Все ошибаются – и врачи, и не врачи. Тем более речь идет о больном, у которого был, если я правильно помню, лейкоз, у которого патология свертываемости крови. После любой пункции он может дать любое кровотечение.

Это даже не врачебная ошибка, это осложнение самой болезни. Раздули это немыслимым способом. Возможно, там какие-то другие причины есть, я просто не следил за этим делом. Но знаю, что реакция профессионального сообщества однозначная: нельзя врача наказывать за ошибку, потому что в следующий раз он не будет делать то, что должен делать.

– Где проходит грань между врачебной ошибкой и халатностью? Например, ушли чай пить, оставили роженицу, у ребенка тяжелейшие травмы…

– Это разные вещи. Ушли пить чай и оставили роженицу, ребенок выпал на пол и убился в итоге – это, конечно, безобразие, за это нужно наказывать, это халатность. А если хирург в сложнейшей операции пытался помочь больному, а получилось смертельное осложнение на столе в силу технических условий, его нельзя наказывать, потому что в следующий раз он не будет пытаться, он просто зашьет больного – и все, и будет прав. Это тупик.

Сейчас много пациентских сообществ образовалось, там юристы раздувают эту тему, там борьба за права пациента. Это бред, это контора на самом деле вреднющая, она приносит не те плоды, которых ожидают. Если начинать жестко критиковать врачей и преследовать их уголовно за их врачебные ошибки, они просто будут делать по минимуму, не подставляясь и не рискуя своей репутацией.

Задача врача – биться за жизнь больного, а не думать о своей репутации. Он не должен во время операции думать: что мне будет, если у меня будет осложнение? Он должен думать о том, что он должен сделать все, чтобы этот больной остался жив. Если у меня это не получилось и больной погиб во время операции, это трагедия, но это вовсе не преступление.

У меня такие ситуации были три-четыре раза за всю мою карьеру, когда я шел на рискованнейшие вещи, и больной погиб во время операции. У одного больного случился разрыв дуги аорты при аневризме, он на столе мгновенно погиб. Я мог и не пытаться. Я увидел трудность: опухоль прилежит к стенке сосуда, – я бы закрыл, ушел, и никто ничего не сказал бы. Давыдов зашил – значит, ничего нельзя было сделать. Но я-то сам понимаю, что я мог этому больному помочь!

– Получается, что мы полностью исключаем ситуацию, при которой врач может действительно быть неправ – как водитель поехал на красный свет, и у него люди погибли?

– Врач может быть неправ в силу своей некомпетентности, если он просто необразованный человек и занимается не своим делом. Но за это несет ответственность руководитель, который, зная его уровень, допустил его до этих условий работы.

Аккредитация сейчас выпускнику для чего? Чтобы посадить его в поликлинику. А что он может? Он ничего не может, его надо учить еще. Система контроля профессионализма у нас очень сильно деформирована. Выполняется социальный заказ, чиновники бодро и весело рапортуют о небывалых достижениях, но качество медицинского образования и медицинской помощи от этого не улучшается.

– Тут двойная проблема: с одной стороны, из-за информационных скандалов страдают очень хорошие врачи, а с другой – в медицине есть люди с купленными дипломами.

– Как правило, они работают в косметологии, в какой-нибудь маленькой стоматологии. В серьезных разделах хирургии с купленным дипломом нечего делать. Люди годами учатся, стажируются, имеют хорошую школу, хорошие научные и практические корни, поэтому этим людям можно доверять всегда.

Конечно, они тоже могут ошибаться, как всякий человек, но врачебные ошибки нужно относить скорее к числу трагедий, а не совершенного по злому умыслу или халатности. Редко бывает, что профессионал проявляет халатность. Как правило, высокий профессионал бывает хорошим человеком, который никогда не бросит нуждающегося без помощи.

Сегодня мы бились минут сорок, пытались размотать опухолевый узел, который был вмонтирован в бифуркацию трахеи на большой глубине у молодого парня. Была угроза разрыва противоположного бронха, трахеи – тяжелейшего осложнения, несущего риск для жизни. Тем не менее, мы понимали, что если не удалить эту опухоль, прогноз у парня нулевой, а ему всего тридцать лет.

Я рисковал своей репутацией, чтобы спасти ему жизнь. А ведь мог занять другую позицию: опасно, пусть живет с этим, сколько проживет – столько проживет. Но это же непрофессиональный подход!

Я убежден, что врач, особенно в оперативных разделах, должен делать все, что может сделать. А если не может сделать, то надо позвать того, кто может.

В свое время в Онкоцентре я завел порядок: если молодой хирург открыл живот и зашил его, не позвав более опытного специалиста, это его последняя операция. Вызови шефа, пусть посмотрит, оцените коллегиально. Молодой специалист не может быть последней инстанцией.

Упал в яму, зашел грязный и встретил доцента кафедры онкологии

– Как вы приняли решение пойти в медицину?

– Это произошло совершенно случайно, у меня в роду нет ни одного медика. Я поступил в институт после армии. На меня произвела впечатление знаменитая трилогия Германа – «Дело, которому ты служишь», «Дорогой мой человек», «Я отвечаю за все», – где Володя Устименко прошел суровый путь от восторженного юноши до хирурга-фронтовика, который налаживал медицинскую помощь во временном центре. И я, не понимая ничего в хирургии, почему-то решил стать хирургом.

Первый Московский медицинский институт я закончил в 1975 году. Уже в институте много занимался, дежурил по хирургии в 23-й и 67-й больнице. Потом попал в ординатуру Института экспериментальной и клинической онкологии, где и начался мой путь хирурга-онколога.

Попал туда я тоже случайно. Я хотел заниматься сосудистой хирургией, но у меня возник конфликт с иностранцем, и речь шла о том, что я вообще никуда не попаду. Проректор Первого медицинского института профессор Сыченников вызвал меня и сказал: «Знаешь что, парень, ты один из лучших студентов факультета, поэтому я тебе напишу направление на Каширку. Там проходят ординатуру по онкологии». Я говорю: «Я не хочу быть онкологом, я хочу быть хирургом!» Он отвечает: «Дурак, ты не понимаешь, это самая крупная хирургия».

Я приехал на Каширку – это еще старое здание было, строительство нового только начиналось, грязи было по колено, канавы какие-то. Упал по дороге в яму, грязный зашел в фойе и встретил доцента кафедры онкологии, которая у нас вела курс – Надежду Германовну Блохину, жену Николая Николаевича Блохина. Она говорит: «Миша, что ты здесь делаешь?» Я с такой надеждой сказал: «Да знаете, меня направили в онкологию. Может, меня еще не возьмут?» «Нам такие нужны», – забирает у меня эту бумагу-направление, дает мужу, тот написал фломастером «зачислить». Так я стал онкологом.

Я попал в торакальное отделение, или отделение грудной хирургии, которым руководил очень известный профессор того времени – Борис Евгеньевич Петерсон. Он потом погиб на охоте, уже будучи директором института им. П. А. Герцена. В этом отделении закончил ординатуру, впервые увидел большую хирургию. Она оказалась совсем не такой, как я себе представлял.

Когда Бориса Евгеньевича Петерсона направили директором института им. П. А. Герцена, оттуда на заведование нашим отделением пришел Анатолий Иванович Пирогов – блестящий, совершенно уникальный торакальный хирург. Я думал, что я что-то понимаю в хирургии, что-то самостоятельно пытался изображать, но когда я в первый раз увидел, как оперирует Пирогов, сказал себе: Миша, начинай все сначала, ты ничего не умеешь, ничего не понимаешь.

У него была виртуозная, элегантная техника оперирования острым путем. До этого я не представлял, что остроконечными ножницами можно делать такое в корне легкого, где тонкостенные крупные сосуды. Этой технике я у него учился, и поскольку я двурукий, переученный левша, то у меня это получалось значительно лучше, чем у других.

– Не жалели никогда, что ушли из бокса?

– Я ушел идейно. Мне был 21 год, я начал учиться в институте и понял, что у меня не руки, а кувалды. Начал дежурить в больнице – нитку не чувствую в руках. Это было трудное решение. Меня никто не понял, потому что я был членом сборной, выступал в весе до 75 килограммов. Когда я бросил бокс, стал весить сразу 85 килограммов, не мог ни в одни брюки, ни в один пиджак залезть. Потом взял себя в руки, где-то до 80 догнал и так держал. Правда, в последнее время набрал, но сейчас это уже простительно.

– А руки потом изменились?

– Конечно. Я переученный левша, к тому же занимался музыкой, поэтому у меня руки довольно чувствительные.

– Много времени ушло на переход от бокса к хирургии?

– Несколько месяцев. Просто ушла перетренированность, ушла мышечная масса – и все.

Впереди должен быть тот, кто впереди

По окончании аспирантуры я защитил кандидатскую диссертацию, и меня оставили в качестве младшего научного сотрудника в этом отделении. Вскоре после этого меня незапланированно послали в качестве консультанта от Всемирной организации здравоохранения в Северную Корею. Должен был ехать совершенно другой человек, но у него не получилась. Блохин решил, что надо послать действующего хирурга.

Там было много консультантов из разных стран: и немцы, и французы, и итальянцы, и голландцы, и японцы… Профессура оперировала, а я всего лишь младший научный сотрудник из СССР. Думаю: как я там буду оперировать, кому я что покажу?! Но получилось так, что буквально из аэропорта меня завезли в госпиталь. Мы ехали мимо, и мне сотрудник корейского МИДа говорит: «Сегодня оперирует консультант из Японии, не хотите посмотреть?» Говорю: «Давайте заедем, посмотрим».

Заходим в операционную, японская бригада оперирует желудок. Я смотрю – желудок подвижный, все нормально. И вдруг японец говорит: «Знаете, случай неоперабельный, здесь много узлов». Я вмешиваюсь: «Я считаю, что случай операбельный». Он отвечает: «Тогда помойтесь и покажите, как это делают». Я помылся и соперировал, хотя никогда раньше таких операций не делал.

Когда я его соперировал, увидел в глазах всех консультантов большое признание и уважение, и после они сами не оперировали, а ходили на операции ко мне. Я сам тогда еще не понимал уровня и своей школы, и своего личного.

В Корее я делал сложнейшие операции. Впервые в мире сделал обходное шунтирование при неудаленной опухоли пищевода, причем эту операцию я делал одному из заместителей Ким Ир Сена в городе Хамхунг по его просьбе.

Это была вынужденная операция: ничего невозможно было сделать, кроме как включить здоровую часть пищевода в обход неудалимой опухоли в грудном отделе. Больной после этого смог нормально питаться через рот. Потом, уже в России, я повторил это много раз, и мои ученики повторили, но тогда это была уникальная операция. Ее и сейчас почти никто не делает.

Когда я вернулся в Москву, меня назначили старшим научным сотрудником. В 1980 году я защитил кандидатскую диссертацию, а в 1988-м завершил докторскую работу по хирургии рака пищевода и с подачи Николая Николаевича Блохина стал руководителем торакального отделения Онкологического центра. Анатолий Иванович Пирогов уходил на пенсию по возрасту, Блохин вызвал меня и спрашивает: «Какие твои планы?» Я говорю: «Никаких планов. В клинике три доктора наук, я самый молодой из них, они более опытные люди, чем я». Он говорит: «А я считаю, что впереди должен быть тот, кто впереди».

В 1993 году, опять-таки с подачи Блохина, я стал директором Клинического института. Это замдиректора Центра, который всей клиникой руководит – 1100 коек. В 2001 году, после смерти директора Центра, я встал на его место. Кстати, я его оперировал по поводу генерализованного рака толстой кишки с метастазами в печени, и он еще год прожил после этого.

С 2001 по 2017 год я был директором Центра, развивал все клинические технологии, курировал фундаментальные исследования, стал президентом Ассоциации онкологов России. В 2006 году был избран президентом Академии медицинских наук. В этом я полностью повторил путь своего учителя – Николая Николаевича Блохина.

Молодого человека нужно влюбить в профессию

– Каково вам было привыкать к месту, где сосредоточены тяжелобольные, зачастую отчаявшиеся люди?

– Я не чувствовал атмосферы безысходности, потому что я был молодым человеком, осваивал профессию, хотел быть крупным хирургом, хотел учиться и видел людей, у которых можно учиться. И мне повезло в этом смысле, потому что все мои учителя – это блестящие профессионалы и яркие люди.

Для того чтобы молодой человек освоил профессию, стал ее фанатом, его нужно в нее влюбить. Влюбить можно, артистично демонстрируя ему свое мастерство, чтобы это было красиво, эстетично, и быть самому яркой, интересной личностью, чтобы он влюбился и в тебя самого.

Борис Евгеньевич Петерсон – элегантный человек, большой педагог и крупный хирург. Анатолий Иванович Пирогов – артистичнейшая личность. Николай Николаевич Блохин – энциклопедист, блестящий оратор, выдающийся абдоминальный хирург. Я был влюблен в своих учителей, и, надеюсь, мои ученики влюблены в меня.

Они учили не только профессии, но и как себя вести в той или иной ситуации, как ходить, как вести себя за столом, какие вести дискуссии. Это была настоящая школа жизни. Ты в этой школе растешь и даже не чувствуешь иногда, насколько ты подрос, и только через некоторое время понимаешь, что ты приблизился к уровню своих учителей. Способ воспитания в настолько трудной профессии, как хирургия, может быть только таким.

Если шеф хирургической клиники интеллигентнейший, милый человек, воспитанный, увлекающийся музыкой, но плохой хирург, его не будет уважать даже ординатор. Если он пьяница, бабник, дебошир, матерщинник, но блестящий хирург – его все будут обожать. За профессиональный уровень прощается все остальное.

Но если он интеллигентный человек и блестящий хирург – это идеальное сочетание, только встречается оно редко. Хирурги – публика специфическая, особый вид деятельности отражается на порядке принятия ими решений.

Хирург отвечает за свои действия, за жизнь пациента и за действия своих ассистентов. Это накладывает, безусловно, отпечаток на его поведенческие реакции, на характер. Не всегда это приятные люди.

Я считаю, что мне повезло, что я попал в школу Онкоцентра. Я там учился и будучи ординатором, и будучи генеральным директором. Учился у коллектива в процессе работы. Дискуссии всегда были открытые, честные; все, что мы считали нужным, мы говорили в лицо. Была рабочая обстановка, чувства безысходности не было, люди шли на работу с удовольствием. Это лучшее учреждение страны до сих пор, аналогов нет.

– На первых операциях было страшно?

– Когда я попал первый раз в операционную, вообще в обморок упал, честно говоря. Всегда было страшно, просто страх разный. Поначалу просто цепенеешь. По мере накопления опыта, когда ты понимаешь, что выберешься из любой ситуации, это уже не страх, а мобилизация.

Это не привычка даже, а некая реакция на сложную техническую ситуацию, к которой ты, по сути, привык, и которая становится главным мотиватором выполнения сложных операций, потому что растешь на этом сам. Каждый раз, выполняя подобную операцию, ты понимаешь, что делаешь шаг вперед.

Как-то один из моих учителей сказал: «Миша, если ты пришел на работу и ничего нового не сделал, значит, ты напрасно пришел». Точно сказано. Каждая операция имеет свое лицо, она не повторяется, шаблонов нет. Всегда присутствует творчество.

– Как ориентироваться молодежи, которая приходит в медицину сегодня? Как пробиться начинающему хирургу?

– Судьба молодых зависит от того коллектива, куда они придут. Если уровень профессионализма и этический уровень высокий, молодой человек там будет расти и приживется, то все с ним будет нормально. Если коллектив безнравственный, непостоянный – судьба его будет печальной.

Безнравственный коллектив – это когда старшие плохо относятся к молодежи, никто не хочет учить, только гнобят, кошмарят. Молодежь нужно любить и создать условия, чтобы она влюбилась в человека, у которого пришла учиться.

Чтобы молодой человек был успешен, ему нужно показать профессию так, чтобы он влюбился в нее. Тогда будет нормальная преемственность этой школы. Если этого нет, то ничего не будет.

– А как молодым достичь мастерства?

– Копировать своих учителей, если они высокие профессионалы. С этим должно повезти. Молодой человек не понимает уровень своего учителя. Только проработав с ним двадцать лет, он поймет, никчемный или великий это человек.

Председатель СКР Александр Бастрыкин подписал приказ о создании в структуре ведомства отделов по расследованию врачебных ошибок. Преступлениями в сфере медицины займутся 28 следователей.

Следователи для врачей

В минувший вторник, 26 ноября, председатель Следственного комитета РФ Александр Бастрыкин подписал приказ о внесении изменений в штат центрального аппарата СКР и следственных органов. Копия документа есть у РБК, его подлинность подтвердили два источника, близких к ведомству.

«Приказ направлен управлением кадров в ГСУ Москвы, области и в центральный аппарат», — сообщил источник. В пресс-службе СК не смогли оперативно предоставить комментарий.

В документе говорится о внесении изменений в штат должностей центрального аппарата СКР, в штат Главного следственного управления СКР по Москве и Главного следственного управления по Московской области. Штатная численность ГСУ СКР по Москве составит 707 сотрудников, ГСУ СКР по Московской области — 539 сотрудников, говорится в документе.
Согласно приказу, в управлениях создаются отделы по расследованию ятрогенных преступлений, то есть связанных с ненадлежащим оказанием медицинских услуг и врачебными ошибками. В центральном аппарате главного следственного управления СКР, в отделе по расследованию ятрогенных преступлений, будут работать девять человек, включая начальника. Новые отделы по расследованию врачебных ошибок в составе трех следователей и начальника появятся в Санкт-Петербурге, Нижнем Новгороде, Екатеринбурге, Новосибирске. В Хабаровске в состав отдела войдут два следователя и один начальник.

Ятрогенными преступлениями будут заниматься следователи по особо важным делам, уточнил один из источников РБК. «Этот статус предполагает высокий профессионализм, большой опыт в расследовании резонансных дел и успех в их раскрытии», — ​пояснил РБК адвокат Сергей Удовенко.
Оптимизация кадров

Прежде в структуре СКР не было отделов, которые бы специализировались на врачебных ошибках, сообщил источник РБК. «Такого рода дела вели обычные следователи», — говорит он.

По словам собеседника РБК, председатель СКР определил три основных приоритета в работе ведомства — борьба с бандитизмом и расследование преступлений прошлых лет, преступлений в отношении несовершеннолетних и ятрогенных преступлений.

В июле этого года Следственный комитет предложил ввести в Уголовный кодекс ст. 124.1 «Ненадлежащее оказание медицинской помощи (медицинской услуги)» и ст. 124.2 «Сокрытие нарушения оказания медицинской помощи». Первая статья вводит уголовную ответственность за ятрогенные преступления. В случае смерти пациента или причинения тяжкого вреда здоровью статья предполагает наказание в виде лишения свободы на срок от двух до семи лет и запрет занимать определенные должности. Ст. 124.2 предполагает принудительные работы или лишение свободы на срок до четырех лет и запрет на занятие соответствующей деятельностью.
Источник РБК, близкий к ведомству, отметил, что новый приказ — это подготовка к введению новых уголовных статей, а также попытка довести количество следователей до нормальной штатной численности управлений. «Сегодня в СКР около 40% следователей, способных заниматься непосредственно расследованиями, а остальные — бюрократические должности», — пояснил источник.

В конце октября председатель Следственного комитета заявлял об увеличении штата Главного следственного управления. В планах Бастрыкина было доведение числа следователей до 55% от штата.

Расследование ятрогенных преступлений становится одним из приоритетных направлений в работе следственных органов, говорит руководитель юридического департамента организации «Русь сидящая» Алексей Федяров; он допускает, что в скором времени мы услышим о новых делах врачей.

Юрий Скуратов, генеральный прокурор России в 1995–1999 годы, заявил РБК, что ятрогенные преступления сложно расследовать и возможные ошибки несут риски, а потому появление новых отделов в структуре СКР вполне резонно. «Эти дела усугубляются тем, что корпорация здравоохранения защищает своих участников, а так как экспертизу ятрогенных преступлений делают сами врачи, то бывает сложно что-либо доказать», — отметил он.

Следователи не помогут ошибаться меньше

Следственный комитет действует в рамках заданной парадигмы, считает президент Лиги защитников пациентов Александр Саверский: «Их накрыла волна жалоб, «преступления» расследуются, раскрываются, они за них отчитываются. Почему бы не создать специальные отделы?..»

Но для улучшения качества медицинской помощи надо не усиливать давление на врачей, а, наоборот, сделать наказания за врачебные ошибки адекватными, полагает Саверский. Работу врачей должны регулировать административные, а не уголовные статьи, считает собеседник РБК. «Врач оказывается в ситуации, когда он не может признать ошибку, извиниться, попытаться ее проанализировать и исправить — он должен защищаться до последнего. Поскольку из-за действующего УК и позиции СКР у нас в обществе сформировалась презумпция виновности врача. Более того, из-за опасности уголовного преследования в профессии сформированы элементы криминального поведения: «карта пишется для прокурора», убегание от пациента, выкрики «идите в суд, все равно ничего не докажете», — подчеркнул эксперт.

Прокуратура критикует расследование ятрогенных преступлений

О создании группы следователей, специализирующейся на ятрогенных преступлениях, Бастрыкин заявил еще в июне этого года. Тогда же он поставил задачу организовать силами следственных органов судебно-медицинские исследования. С 2015 года преступления, связанные с ненадлежащим оказанием медицинской помощи, стали отдельно учитывать в статистических карточках.

Расследования врачебных историй стали причиной трений между Следственным комитетом и Генеральной прокуратурой. В 2016 году прокуратура обращала внимание своих региональных подразделений на расследование дел, связанных с врачебными ошибками. Заместитель генерального прокурора Владимир Малиновский критиковал СКР за многочисленные уголовные дела о врачебных ошибках, возбужденные без достаточных оснований. В его письме региональным прокурорам говорилось о «распространенности случаев пренебрежения [следователей СКР] в ходе расследования врачебных ошибок требованиями закона, допускающего возбуждение уголовного дела только при наличии достаточных данных, указывающих на признаки преступления».

В 2017 году СКР отчитался об усилении работы по расследованию врачебных ошибок. В том же году было заведено более 1,7 тыс. уголовных дел против медиков.

Очередное обострение отношений между двумя ведомствами произошло после резонансного дела ​московского врача-гематолога Елены Мисюриной. В январе этого года Мисюрину приговорили к двум годам колонии за врачебную ошибку, ставшую причиной смерти пациента. Приговор вызвал массовый протест медицинского сообщества, акции в соцсетях и заявления академиков и главврачей в поддержку осужденной. Медиков вскоре поддержали московские власти, в том числе мэр Сергей Собянин и его заместитель Леонид Печатников. В апреле Мосгорсуд отменил приговор и вернул дело в прокуратуру для устранения процессуальных нарушений.

Об этом было заявлено на конференции «Трансформация корпоративной культуры в медицинских организациях». В Университете Правительства Москвы обсудили, почему важно меняться, выстраивать пациентоориентированную среду и правильные коммуникации в коллективе так, чтобы достигать общих целей. Своим опытом с руководителями московских больниц, поликлиник и медицинских центров поделились заместитель руководителя Департамента здравоохранения г. Москвы, представители бизнес-компаний, психологи, управляющие менеджеры барселонской клиники и хирург-онколог из Балтимора. Подробнее

В Университете Правительства Москвы прошла конференция журнала «Harvard Business Review Россия» «Управление персоналом для изменения корпоративной культуры». Она была посвящена изучению опыта крупнейших российских компаний с презентациями успешных кейсов. Среди спикеров был и ректор Василий Фивейский. Он рассказал о том, как трансформация корпоративной культуры Правительства Москвы повлияла на изменения в работе госслужащих и позволила за 8 лет кардинально изменить город. Подробнее

Данное решение ВС не имеет в своем составе ни одного нового слова. Оно просто отсылает медработников к соблюдению 323-ФЗ. В данном случае информированное согласие пациента, вероятно, было недозаполнено или не заполнено вовсе. На практике такое встречается повсеместно: бланк информсогласия лежит в истории болезни, в нем указаны ФИО пациента и в лучшем случае стоят его подпись и подпись врача, которые потом может подтвердить почерковедческая экспертиза. Зачастую и подписи могут быть липовыми, поставленными постфактум. Графы, какое конкретно вмешательство планируется произвести и с какими оно сопряжено рисками, остаются пустыми. Да и в шаблоне информсогласия зачастую элементарно недостаточно места для того, чтобы врач мог вписать все нюансы предстоящего лечения. Судьи, разбирающие подобные споры, конечно, экстраполируют ситуацию на себя, и, естественно, у них возникает вопрос, понимал ли пациент, что с ним может произойти. В моей практике были случаи, когда пациентом оказывался юрист или представитель судейского корпуса. И вот эти шаблонные документы не позволяли адекватно вести с ними диалог. Поэтому нам с коллегами приходилось подробно разъяснять все нюансы вмешательства. Позиция суда и юристов вполне понятна, что мешает работать так же и с другими пациентами, объяснять и прописывать в информсогласии все «от» и «до»? Решить проблему может появление утвержденных Минздравом шаблонов по каждой медицинской услуге. Сделать это могут главные внештатные специалисты и другие эксперты ведомства. Сам врач, естественно, понимает все нюансы и риски, но не имеет времени расписывать их. Поэтому и подписываются пустые листы. Есть клиники, где самостоятельно решили эту проблему – прописали шаблоны информированного согласия для всех оказываемых услуг. Да, пациент может сослаться в суде, что ему были неясны термины. Можно составить сначала перечень рисков и осложнений в медицинской терминологии, а потом перевести на русский литературный язык. Гнойно-септическое осложнение – непонятно, а инфекционное уже большинство населения способно понять. Такие шаблоны нужно готовить на государственном уровне.

Татьяна Павлова, основатель медицинского консалтингового агентства Medhelp911.ru

Конкретно это решение ВС никак не отразится на последующих судебных решениях. С юридической частью информирования пациентов сейчас тяжелые времена: у нас есть информированное добровольное согласие, которое подписывает пациент, когда клиника разъясняет ему все нюансы лечения. Суды почти не принимают его к сведению, используют его как формальную бумагу, но это очень важный документ. Вопрос, конечно, в том, насколько проинформирован пациент, объяснили ли ему все нюансы на самом деле или только сказали, что его проинформировали, попросив занести деньги в кассу. Если в информированном добровольном согласии что-то не прописано, то какой с пациента спрос? По-хорошему, мы сейчас должны развязать спор о том, что такое информированное добровольное согласие. Собраться и обсудить, для чего оно нужно. Мне кажется, в первую очередь – для пациента, а не для клиники.

Ярослав Ашихмин, главный терапевт Ильинской больницы

В таких ситуациях позиция врача заведомо сильнее, медицина – область экспертного знания, поэтому возникает определенная информационная «асимметрия». Очень легко ввести пациента в заблуждение. Кейс, случившийся в НМХЦ, классический – благое начинание обернулось против врача. Это прекрасная иллюстрация ситуации, когда в пределах существующего правового поля или организационной модели нет однозначного понимания механизмов урегулирования конфликтной ситуации. На это указывает наличие диаметрально противоположных решений судов. Именно поэтому конфликт мог бы быть успешно разрешен с помощью медиации – досудебного способа урегулирования споров. Возможно, тогда объем компенсации пациенту был бы менее значимым для лечебного учреждения или мог бы даже носить нематериальную форму.

Антон Островский, руководитель Центра медиации и общественного взаимодействия РГСУ

Ожидается, что развитие медицинской робототехники способно совершить революционный прорыв в лечении даже самых тяжелых заболеваний. В частности, нанороботы будут точечно убивать раковые клетки, а роботы-хирурги смогут проводить сложнейшие операции. В свою очередь, роботы-секретари и ассистенты возьмут на себя часть работы медсестер. Останется ли в этой системе место для человека? Конечно, останется. Ведь вряд ли мы полностью доверим технике постановку диагноза, окончательный выбор терапии и контроль за ходом лечения. Как бы то ни было, уже сейчас современные технологии оказывают врачам значительную помощь. Представляем вашему вниманию 5 интересных разработок, которые сегодня используются в медицине.

Диагност IBM Watson

Изначально этот суперкомпьютер был создан не для медицинских целей, но нашел свое применение в том числе в качестве диагноста. Главная задача IBM Watson – отвечать на вопросы пользователя, сформулированные на естественном языке. Ответы машина ищет в своей более чем обширной базе данных. Например, когда IBM Watson «готовился» к работе на врачей, он изучил свыше 600 000 медицинских документов и 25 000 историй болезни, при этом робот постоянно совершенствуется.

Сейчас он используется в больницах для определения диагноза и способа лечения. Врач загружает в суперкомпьютер сведения, полученные от пациента, симптомы, результаты анализов и прочую информацию, IBM Watson ее анализирует и выводит результат. При необходимости диагноз всегда можно скорректировать (например, если обнаружились новые симптомы). Несмотря на то что робот ставит правильные диагнозы на 40% чаще, чем врачи, окончательное решение, согласиться с предложенным решением или нет, принимает все же человек.

Как можно догадаться, IBM Watson был сделан в компании IBM. Имя Watson компьютеру было дано в честь Томаса Уотсона – ее первого генерального директора (с 1914 по 1956 г.).

Теледоктор InTouch Vita (PR-Vita)

Развитие телемедицины предполагает создание специальных устройств, благодаря которым врач сможет удаленно давать консультации или даже производить диагностику. Один из таких роботов – InTouch Vita, или PR-Vita, созданный компаниями iRobot и InTouch Health. Благодаря этой разработке, врач, находящийся в любой точке земного шара, где есть интернет, способен общаться со своим пациентом так, как будто действительно стоит у его кровати. Удаленного доктора можно подключить к аппаратам УЗИ, цифровому стетоскопу и другим приборам; также поддерживаются USB-носители. Важно, что робот собирает и хранит всю информацию о пациентах, поэтому доктор всегда может получить доступ к нужным сведениям.

Разносчик RoboCourier (SpeciMinder)

Этот робот был представлен швейцарской компанией Swisslog. RoboCourier, ранее известный как SpeciMinder, очень прост в управлении, обходит препятствия и способен перевезти до 30 кг груза. А еще он умеет ездить на лифте (а значит, перемещаться по разным этажам), при условии что лифт оснащен соответствующим интерфейсом. Подобно роботам-пылесосам, RoboCourier можно запрограммировать на регулярные «поездки», а по окончании работы он сам возвращается на станцию зарядки.

Массажист Emma

Emma родом из Сингапура, ее разработала компания AiTreat. Этот робот проводит лечебный массаж для пожилых людей, тех, кто получил спортивные и иные травмы или просто испытывает боли в спине. Важная особенность Emma – она отслеживает состояние мышц и сухожилий, формирует оптимальную программу для каждого пациента и контролирует достигнутый прогресс (или обращает внимание врача на его отсутствие).

Роботы-пациенты

Современные технологии предлагают врачам целый ряд реалистичных и «умных» манекенов, предназначенных для отработки различных навыков. Например, (младенец) и PediaSIM (6-летний ребенок) пригодятся педиатрам. Несколько симуляторов рожениц и их малышей (в том числе недоношенных) помогут акушерам. А если вы специализируетесь на реаниматологии, то к вашим услугам роботы Code Blue III (линейка включает модели взрослого и ребенка), HPS или, например, iStan. На них можно отрабатывать помощь при инфаркте, использование дефибриллятора, непрямой массаж сердца. Свои робопациенты есть у ЛОРов, офтальмологов, стоматологов, проктологов и специалистов многих других специальностей.

На голове у меня ажурная силиконовая шапочка, перед глазами монитор, в руках – ничего. Компьютер будет ловить мое настроение и считывать мысли прямо с мозга. Поможет ему в этом нейрогарнитура – та самая шапочка с восемью датчиками и программами для обработки их сигналов. В прошлом месяце компания запустила ее в серийное производство, выполнив таким образом одну из задач финансируемой из бюджета программы «Ассистивные технологии с нейроуправлением».

Думать понятным для компьютера образом, оказывается, не так‑то просто. «Расслабьтесь, – командует Александр Зонов, главный в «Нейроботиксе» на нейрокомпьютерном направлении. Кривые на экране, отражающие электрическую активность моего мозга, постепенно и явно нехотя приобретают новую форму, колеблются, снова ее теряют. «Теперь сконцентрируйтесь на чем угодно. Нет, кулаки не сжимайте. Глаза не выпучивайте. Просто сконцентрируйтесь», –продолжает урок Зонов. Собраться оказалось легче, чем расслабиться. Но это кому как, все очень индивидуально, а интерфейс подстраивается под конкретного человека и постепенно понимает, как именно у него выражается напряжение и расслабление. После небольшой тренировки я признан готовым управлять компьютером.

На самом деле чтения мыслей не будет. «Никакой прибор не умеет этого делать, – говорит Зонов. – И вряд ли научится в ближайшие лет 200. В головном мозге около 90 млрд нейронов, мы не знаем, за что отвечает тот или иной нейрон. Но это и не нужно. Основным нашим достижением стал классификатор по распознаванию различных ментальных состояний человека (сосредоточенность, расслабление, внимание на внешних и мысленных объектах и так далее). Этот нейрокомпьютерный интерфейс позволяет нам управлять рядом внешних устройств». Для начала – рыбкой, которая плывет по экрану. Моя задача – не дать ей заплыть в пучки водорослей.

Если сконцентрироваться, рыбка поднимается на поверхность, если расслабиться – ныряет вниз. А если ни то ни другое, плывет горизонтально. На самом деле игра идет тяжело. То вроде бы получается, то нет. А если нервничаешь и злишься, рыбка вообще перестает слушаться. Легче всего обучаются средние и старшие школьники, утешает меня Зонов, и в любом случае время широкого применения системы, например, для инвалидных колясок, еще не пришло. Для этого нужно 100‑процентное распознавание команд, а «Нейроботикс», по словам Зонова, пока достиг 80–90‑процентного. Коляска, которая то слушается тебя, то вдруг едет, куда вздумается, не всякому понравится. И дело тут не в недоработках «Нейроботикса».

В ОБХОД КОДА

Об электрической активности мозга известно с середины XIX века, а любая регистрация этой активности на физическом носителе уже в некотором роде интерфейс. Термин «нейрокомпьютерный интерфейс» появился намного позже, в 1970‑х, когда начались эксперименты по управлению объектами, напрямую не связанными с испытуемым, силой мысли. Точнее, генерированием определенных мозговых ритмов, связанных с общим состоянием человека – расслаблением, сонливостью, концентрацией, стрессом и так далее. Расшифровать сигналы мозга более конкретно – задача другого масштаба.

Александр Каплан, заведующий лабораторией нейрофизиологии и нейрокомпьютерных интерфейсов Биологического факультета МГУ и один из самых известных исследователей в этой сфере, в своей статье «Нейрокомпьютерный симбиоз: движение силой мысли» так описывает лишь один из ее аспектов: «Каждый двигательный нейрон своей электрической активностью вносит определенный вклад в программирование направления движения конечности. Траектория движения в каждый момент времени определяется итоговым вектором разряда всех задействованных корковых нейронов». Чтобы преобразовать планы мозга в движение манипулятора, нужно по крайней мере «отследить достаточно большой пул нейронов».

В экспериментах на животных интерфейс демонстрировал большие успехи отчасти благодаря более широким возможностям исследователей: регистрировать сигналы мозга, связанные с конкретными движениями, гораздо удобнее, если электроды не касаются кожи, а вживлены прямо в мозг. «Получить надежные сигналы от сенсомоторнойnкоры головного мозга через внешние электроды пока невозможно», – объясняет Илья Чех, создатель механического протеза кисти.

Заметные успехи были сделаны в «состыковке» компьютера со зрительной корой. В начале 2000‑х в Португалии проводились эксперименты по вживлению электродов в зрительную кору слепых пациентов. Мозг получал через них сигналы от видеокамеры, и человек начинал видеть. Немного, лишь оттенки серого, но это не помешало проведению удивительного эксперимента, когда абсолютно слепой человек с помощью нейрокомпьютерного интерфейса сумел проехать за рулем автомобиля вокруг здания исследовательского центра. А в двигательной сфере, говорят специалисты, успехи дешифраторов мозговых сигналов и сейчас очень скромны.

Институты и научные лаборатории по всему миру занимаются темой, но бизнесом она еще не стала. «Едва ли в этой сфере наберется больше полутора десятков компаний. Явного лидера среди них нет, если не считать NeuroSky, которая все‑таки занимается совсем игрушками», – говорит Арсентий Гусев, ведущий инженер Института электронных управляющих машин им. Брука (ИНЭУМ). Институт давно пытается решить похожую задачу – наладить прямую связь бионических протезов нижних конечностей с мозгом – и даже успел получить на нее 500‑миллионный правительственный грант. Как и у «Нейроботикса», речь идет не о расшифровке сигналов конкретным мышцам, а о некоей общей схеме – активности мозга, которую можно интерпретировать как желание человека встать, пойти вперед, подняться по лестнице.

Проблемы, рассказывал Гусев Vademecum, у ИНЭУМ те же самые: необходимо добиться точности интерпретации, чтобы протезы ног не начали жить отдельной от своего обладателя жизнью. Вживление электродов немного упрощает дело, но ненадолго: через год‑два они зарастаюти перестают принимать сигнал. А более «навороченный» шлем с десятками датчиков предполагает использование только в условиях лаборатории, то есть в исследовательских, а не практических целях. То, что сделал «Нейроботикс» в нейрокомпьютернойсфере, может не поражать воображение, но это качественный продукт, резюмируют коллеги.

НАЧАТЬ С КОНЕЧНОСТЕЙ

Электроэнцефалограф и программы для него – по крайней мере исторически главная сфера деятельности «Нейроботикса». Но далеко не единственная. И уж точно не самая популярная. Создатель компании Владимир Конышев давно трудится на стыке наук. Он закончил Второй мед по специальности «биофизика» и занимался программным обеспечением для ЭЭГ, ЭКГ, МРТ. Несколько лет проработал в Японии и США, а затем вернулся в Россию создавать собственную компанию. Бизнес начинал с того, чем и раньше занимался, – с программного обеспечения для ЭЭГ производства компании МКС, офис который находился, да и сейчас находится, через стенку от «Нейроботикса». Разрабатывал софт для измерения других психофизиологических показателей, не гнушался и обычной торговлей.

Владимир Конышев, основатель компании «Нейроботикс»

Фото: mozgovoyshturm.ru

Сейчас компания выступает дистрибьютором оборудования для нейрофизиологических исследований немецкой Brain Products GmbH, систем для изучения поведения от Noldus Information Technology и других. Все это оборудование вместе с программным обеспечением приносит компании со штатом примерно в 40 человек основную часть выручки, говорит Зонов. Саму выручку «Нейроботикс» не раскрывает, но, если верить данным СПАРК‑Интерфакс, оборот компании в последние годы варьировался в пределах от 34 млн до 106 млн рублей.

Вскоре Конышев обратился к нейрореабилитации – восстановлению подвижности конечностей после инсульта и других повреждений с помощью все того же анализатора сигналов мозга. Схему очень примитивно можно представить себе таким образом. На руку пациента надевается экзоскелет – искусственная рука с моторчиками, на голову – датчики. Человек пытается представить себе движение руки, анализатор сигналов мозга передает информацию экзоскелету, и тот начинает двигаться, тем самым приводя в движение парализованную руку. А затем постепенно возникает эффект обратной связи. Мозг получает информацию от как будто заработавшей руки и сам учится передавать ей сигналы.

На эту разработку в прошлом году «Нейроботикс» получил грант на 15 млн рублей от Фонда Бортника (официально – Фонд содействия развитию малых форм предприятий в научно‑технической сфере). Сейчас, говорит Зонов, нейротренажер проходит клинические испытания в нескольких медицинских центрах. Специалисты относятся к перспективам этой системы, которую в мире пока не применяют, не без скепсиса. «Обратная связь образуется, даже если рука просто принудительно движется, без команды от мозга. Интерфейс «мозг – компьютер» здесь не очень‑то и нужен», – считает Илья Чех.

РОБОТНЫЙ ДОМ

До получения гранта от Фонда Бортника «Нейроботикс» открыл еще одно направление, сделавшее компанию по‑настоящему известной. Владимир Конышев запустил разработку антропоморфных роботов. «Он считает, что это возможный путь к технологическому бессмертию», – говорит Дмитрий Конышев, сын Владимира, тоже работающий в «Нейроботиксе», и демонстрирует в углу офиса плакат – он остался со времени участия компании в движении «Россия 2045», нацеленном, среди прочего, на создание искусственного человека, объясняет Дмитрий. На плакате несколько простых этапов достижения бессмертия. Этап первый: человек с помощью интерфейса «мозг – компьютер» управляет роботом – собственной копией; этап второй: мозг человека с системой автономного питания, находящейся внутри робота; этап третий: человеческая личность на искусственном носителе.

«Нейроботикс», впрочем, разумно расставил приоритеты и решил заняться локальной задачей. Его роботам далеко до поразительных образцов, созданных под эгидой американской DARPA, или до симпатичного Asimo от компании Honda, который не только ходит и бегает, но даже немножко научился играть в футбол. Роботы Конышева почти не умеют передвигаться, зато умеют выражать чувства. Новым направлением в «Нейроботиксе» стало распознавание и имитация эмоций. У модели под названием «Алиса Зеленоградова» в голове 19 сервоприводов, которые позволяют ей улыбаться, удивляться, грустить, хмуриться, а также менять направление взгляда и крутить головой.

Робот Алиса Зеленоградова

Фото: Валерий Гикавый / masterok.livejournal.com

Обучение робота ходьбе – сложнейшая задача. Имитация эмоций проще, но не менее востребована. Роботы‑сиделки, информаторы, администраторы наверняка войдут в нашу жизнь, рассуждает Дмитрий, а человеку очень тревожно, если робот на него похож, но чем‑то неуловимо отличается. Поэтому его мимика должна со временем стать абсолютно человеческой. Помимо Алисы, в гамме «Нейроботикса» есть Пушкин, Тума Урман и другие модели, а примерно за 300 тысяч рублей любой человек может заказать «эмоциональную» копию собственной головы.

В России есть и другие роботы – например, AR‑600 от «Андроидной техники», умеющий, по утверждению его изобретателя Александра Пермякова, ходить. Но по известности им не сравниться с Алисой Зеленоградовой, у которой есть страница в Facebook и «ВКонтакте», которая участвует вместе со своим создателем в съемках и посещает показы. Ни одно из направлений «Нейроботикса» не остается неосвещенным, и в этом немалая заслуга Владимира Конышева.

Его нейрокомпьютерные интерфейсы используются в школах для приобщения детей к компьютерной грамотности. Кресло и дроны, управляемые силой мысли, используются для организации соревнований. За годы работы «Нейроботикс» стал поставщиком многих госструктур – НМИЦ здоровья детей, Крымского федерального университета, РНИМУ им. Н.И. Пирогова и других.

Но главный финансовый успех пришел к компании в 2016 году. «Нейроботикс» стал руководителем упомянутого выше проекта «Ассистивные технологии с нейроуправлением», на который из бюджета в 2017–2019 годах должно быть выделено 630 млн рублей. Деньги поступают по линии Национальной технологической инициативы (НТИ), долгосрочной программы технологического развития, запущенной в 2016‑м. В программу входит около 10 направлений, одно из них – «Нейронет», в котором как раз и участвует «Нейроботикс». Ежегодно на программу выделяются средства из бюджета, рабочая группа по каждому из направлений выбирает представленные ей проекты, а затем их утверждает комиссия, возглавляемая теперь уже бывшим вице‑премьером Аркадием Дворковичем и помощником президента Андреем Белоусовым.

В рабочей группе «Нейронет» два соруководителя – Андрей Иващенко из «ХимРара» и Людмила Огородова, замгубернатора Томской области по научно‑образовательному комплексу. Входит в рабочую группу и сам Владимир Конышев, как руководитель направления «Нейромедтехника». В 2017 году предполагалось выделить на реализацию «Ассистивных технологий» 275 млн рублей из бюджета и 120 млн рублей из внебюджетных источников. В этом году соответствующие цифры – 230 млн и 115 млн рублей. «Нейроботикс» сообщил, что запланированная часть средств использована в соответствии с графиком, а внебюджетных средств «удалось привлечь даже больше плана».

Помимо запуска в производство нейрогарнитуры, уже выполнены и некоторые другие задачи программы – продемонстрировано управление инвалидной электроколяской от нейрогарнитуры, изготовлен и испытан макет нейротренажера, подготовлены технические предложения, написаны статьи, разработаны комплекты рабочей документации, испытаны макеты и так далее. Сайт НТИ обещает, что электроколяска «поможет миллионам инвалидов». Осталось научить ее ехать куда нужно и вовремя тормозить.